Вот по этим причинам непосредственное коммунальное соседство британского лорда с австралийским аборигеном, русского интеллигента с кавказским джигитом и т.п. представляется нежелательным. Не потому, что абориген или джигит нравственно несовершенны. Наверное, они замечательные и совершенно адекватные люди в рамках культурных норм своих народов. Но по уровню своего социокультурного развития они еще не в состоянии осознать и соблюдать те правила уважения к личности, которых придерживаются лорд и интеллигент.

Например, на улицах Москвы легко отличить кавказцев не только по внешним антропологическим признакам, но и по тому, что они делают замечания прохожим, громко обсуждают понравившихся или не понравившихся им девушек и т.п. Но Москва - это не горный аул. Здесь не принят такой плотный социальный контроль за личностью как у кавказских народов при их характерном уровне социального развития, и подобное поведение вызывает у москвичей раздражение. Конечно, это частный пример, но очень характерный. В каких-то случаях такое несоответствие стереотипов социального поведения приводит и к уголовным эксцессам.

Я думаю, что именно в разных моделях допустимого социального контроля над личностью (как со стороны власти, так и со стороны соседей, прохожих на улице и прочего социального окружения) и сравнительно большей свободы от такого контроля, принятой в индустриально и постиндустриально развитой общественной среде, и заключается существо проблемы. Представители более традиционных культур, как правило, не в состоянии соблюсти такой режим социальной автономии личности, какой принят в Европе, что чревато конфликтными последствиями.
Таким образом, границы мультикультурализма определяются не только и не столько этнокультурными и религиозными параметрами своеобразия соседствующих национальных общин, сколько общим уровнем историкостадиального развития тех или иных сообществ и совместимостью их представителей по этому признаку. При этом очень ярко проявляются характерные для той или иной стадии развития приоритеты в основаниях идентичности, норм социальной регуляции, стереотипов социального поведения.

Эти приоритеты в целом хорошо известны, и определение историкостадиального уровня развития той или иной национальной диаспорной группы по целому ряду характерных признаков не очень сложно. Не трудно заметить, что, скажем, для сообществ позднепервобытной стадии развития характерно агрессивное этнокультурное самоутверждение, клановость, «неприкосновенность» социальных обрядов и традиций жизнеобеспечения. Опасно нарушать их привычки именно в этом.

Для сообществ аграрной (феодальной) стадии особенной значимостью обладают «правильное» вероисповедание, скрупулезная религиозная обрядность, агрессивные религиозные манифестации, религиозно детерминированное социальное поведение, внешний вид и пр. Гораздо сложнее ситуация, когда этническая общность в своем развитии находится на стадии перехода от поздней первобытности к раннему феодализму, и все эти приоритеты в ее культуре затейливо перемешаны.

Следует отметить, что значительная часть архаических сообществ, поставляющих основную массу мигрантов в Европу и Америку из Азии и Африки, находится именно на этой переходной стадии (разумеется, на разных этапах этой стадии), и это создает дополнительные трудности в социокультурной работе с такими переселенцами.