Следует оговориться, что подзаголовок «Версия 2.0» имеет и дополнительное значение, он указывает, что данная работа является продолжением разговора о «музыке нашего города». Дело в том, что исследования по теме «Музыка и пространство» имеют уже давнюю историю. Впервые изучением пространственного измерения музыки занялись специалисты по культурной географии в начале 1970-х гг. (см., например, пионерскую работу [Ford 1971]). Хотя считается, что музыка стала едва ли не последним явлением культуры, на которое обратили внимание представители этой научной дисциплины [Carney 1994: 2], в 1970—1980-е гг. работы по музыкальной географии выходили достаточно активно (см. обзор литературы в: [Kong 1995; Carney 1998; Krims 2007; Johansson, Bell 2009]). К сожалению, большая часть этих исследований касалась лишь одной узкой темы — географического распределения различных музыкальных стилей. Один из классиков американской музыкальной географии Джордж Карни признавал, что в целом для этой дисциплины характерны эмпирические, описательные подходы, отсутствие аналитики и теории [Carney 2003: 4].
Ситуация начала меняться в первой половине 1990-х гг. усилиями британских музыковедов. В сентябре 1993 г. в Лондоне состоялась конференция «Место музыки», по материалам которой вышел сборник статей «Этничность, идентичность и музыка: Музыкальное конструирование места» [Ethnicity 1994]. Показательно изменение научной парадигмы, отраженное в проблематике конференции: с одной стороны, от изучения музыкальных ареалов исследователи переходят к рассмотрению взаимосвязей музыки и мест, где она создается и звучит; с другой стороны, ключевым исследовательским концептом становится «идентичность», причем музыка рассматривается как форма выражения или конструирования локальной идентичности [Leyshon, Matless, Revill 1995].